Татьяна Никольская об Алексее Сорокине

«Я хочу вспомнить об одной забытой фигуре питерского андеграунда 1950–1960-х годов – театрализаторе собственной жизни, эстете

и декаденте Алексее Георгиевиче Сорокине. Он был единственный, кого окружающие с юных лет называли по имени и отчеству. Высокий, сутулый, худой. Лицо и руки почти всегда покрыты экземой. Движения то плавны, то порывисты и неловки. Голос громкий, с модуляциями… Моя школьная подруга Лариса Волохонская сказала однажды, что когда она слышит строчку Бродского: «Смерть –не скелет кошмарный с длинной косой в росе», то представляет себе фигуру Алёши Сорокина. Одно время он ходил с томиком стихов Вагинова «Опыты соединения слов посредством ритма» и при встрече со знакомыми цитировал особенно близкие ему строки:

И дремлют львы, как изваянья,

И чудный Вакха голос звал

Меня в свои укромные пещеры,

Где всё во всём открылось бы очам.

Своё лицо я прятал поздней ночью

И, точно вор, звук вынимал шагов

По переулкам донельзя опасным.

Среди усмешек девушек ночных,

Среди бродяг физических я чуял

Отождествление своё с вселенной,

Невыносимое мгновенье пережил.

В этот период Алексей Георгиевич отождествлял себя с героем вагиновской поэзии – Филостратом. В поздравительной открытке, присланной мне в 1967 году, он писал:

"Мадам! На рубеже времён Вам Филострат осмелится желать проникновения в идиллический покой и гармонию галантного века, дабы уравновесить ритмы XX века, ставшие душным воздухом. За сим,остаюсь В‹аш› п‹окорный› с‹луга›, Филострат"».

Александр Арефьев (1931-1978)

Настоящая легенда советского андеграунда. Именно с него началась новая волна послевоенного неофициального искусства. Будучи подростком, во время учёбы в средней художественной школе при Академии художеств он сплотил вокруг себя группу единомышленников, назвавшуюся Орденом Непродающихся Живописцев (ОНЖ) и проповедовавшую активный художественный поиск и свободу самовыражения.

Арефьев начинал в лучших традициях импрессионистов, затем разработал свою легко узнаваемую манеру, позже, в конце 1960-х годов, увлёкся Филоновым и опытами по расширению сознания, что повлекло за собой формирование ещё одного направления его творчества. Наиболее яркий и плодотворный период его деятельности приходится на середину 1950-х годов, когда он создавал сотни графических листов, бытописующих неприглядную действительность. В странных и страшных образах рисуется непарадная жизнь ленинградских дворов и окраин. Он увлекался мифологией и историей, создал масштабную «Античную серию», пробовал себя в мелкой пластике, коллажах, иллюстрации и даже сделал несколько эскизов памятника защитникам Ленинграда.

К. Кузминский и Григорий Ковалев об Алексее Сорокине

Алексей Георгиевич Сорокин, год рождения неизвестен, 30-е, друг и приятель Арефьева-Васми-Шварца, Алика Мандельштама, чтец, эстет, кукольник, наркоман, алкоголик, трепло, ИНФОРМАЦИЯ, ПАМЯТЬ.

Память на все: от стихов Роальда до каждого парадняка и проходного двора. Водил меня Алексей Георгиевич по Красной-Галерной, на которой прожил я 35 лет. Водил и - показывал. Квартиру акварелиста Гауфа, который брал плату золотыми десятирублевиками - чтоб покрыли картинку /потом в этом доме жил Евгений Рухин, окнами на Неву, предпоследний дом на набережной/, показывал старинные парадные с уцелевшей лепниной, во времена наших многих загулов в белые и полубелые ночи.

Откуда он взялся - не знаю. Возник, как чортик из коробки в период моих изысканий по Алику Мандельштаму. Привел меня к его дефективной сестрице-биологине, помнил несчетное количество текстов наизусть, но ни одного не удалось записать. Вечно на скаку, в бегах. Вбегает: полночь, на 1-ое марта 73-го. Сидим с А.Б.Ивановым, кушаем цыпчика-табака. Звонок. Алексей Георгиевич, в полковничьем мундире с аксельбантами: "Господа, господа! Прошу почтить минутой молчания память невинноубиенного Государя Александра Второго, Освободителя!" Чтим. Я, с недожеванной цыпчиковой ножкой в руке, жена и А.Б. "Чувствительно Вам благодарен за внимание, господа! Пардон, мне надо бежать, навестить еще ряд людей." Исчезает. Месяц спустя: "Константин Константинович, нельзя ли Вас на кухню, очень деликатный вопрос... Как Вы полагаете, это не будет нескромным, если я бороду несколько того, в этом духе...?" /Показывает рубль с портретом Николая 2-го/. "Отчего же, Алексей Георгиевич, Вам это вполне..." "Чувствительно Вам благодарен. Извините, бегу..."

В доме у него, в комнате, что окнами на купола Измайловского собора /напополам с теткой/ - красного дерева мебеля, вышивки и гобелены, на столе - 3 книжки: "Опасный сосед" Василия Львовича Пушкина, Готский альманах 1913-го года и Придворный табель-календарь о рангах - за 1916-ый. "Вы понимаете, Константин Константинович, читать совершенно нечего и невозможно... А тут, откроешь - камер-фрейлина Ея Императорскаго Величества госпожа Кульнева, барон такой-то, князь... " На стене - две рапиры. Пришли санитары брать его в психушку. Алексей Георгиевич - сорвал со стены рапиру, и напал на санитаров. Дядюшка его, как он утверждал, или дедушка - был комендантом Петропавловской крепости.

Бродит Алексей Георгиевич, распространяет слухи и сплетни, конкурируя с подпольным жителем Герой Григорьевым. Бывало, пробродим всю ночь с А.Г. по каналам, проходным дворам и помойкам, читая стихи /он читал, в основном - Роальда/, поутру вернемся ко мне, на кухне лизнем фенчика - весь мир, как хрустальный, хрустальные колокольчики рассвета и белой ночи, заварим еще чифирку...

На снимке А.Г. - в шемякинском цилиндре, присланном мне из Парижу /потом его замылил художник Михнов-Войтенко, как и треуголку шемякинскую - художник же Юра Галецкий/, Алексею Георгиевичу он шел. Помимо - естественно, трость. Бродит полвека по городу. Зомби? Фантом?